Лехтенстаарн
Я не стану извиняться за искусство! (с)
Я даже не знаю, с чего начать.
Сегодня ночью дул особенный ветер и меня занесло в особенное место.
Я помню под пальцами деревянные столбики перил. Как пахнет старый дом.
Да-да. По порядку. Устраивайся поудобнее, Шеп. Чтоб в задницу не дуло.
Я опять был в чужом теле.
Обычная комната из миллиона подобных. Диван, украшения. Рядом отец и мать, оба чем-то заняты. Позади с коротким скрипом открывается дверь и входит мужчина. Действия разворачиваются стремительно. В руках нож, короткий, чуть изогнутый и болезненно острый. Первый падает отец. Я ребенок, я напуган, я кричу. Мать нагнул раком, приставил нож к горлу. Я кинулся к ним. Глупая попытка отодвинуть лезвие пальцами, капает кровь. Время замедляется. Остановилось.
Управляю временем. Да я чертов Стрендж!
Далее мелькают кадры, выборочно.
Скомканные воспоминания, как старые письма, с шорохом разворачиваются и раскрываются. Во мне глубокое знание, что мои родители очень хорошие и добрые люди. У них трое детей: старший сын, затем дочь и младший я.
Стоп кадр. Огромный старый дом, две отдельные лестницы, железная винтовая и обычная деревянная, обе отлично просматриваются. Я совсем маленький, года два-три, стою на деревянной лестнице и смотрю на мужчину, который поднимается с двустволкой по винтовой. Останавливается, переводя дыхание, ставит ружье, как палку, опирается на него и поворачивается в мою сторону. Меня не видит из-за перил.
Выходит, его визит уже не первый.
По винтовой скатывается отец в халате, успевает выхватить двустволку и направляет ее на мужчину. Тот медленно поднимает руки. Я не слышу толком, но понимаю, что отец не хочет ему зла. Он убеждает взломщика, даже корит его, взывает к совести и разуму. Дает ему уйти.
Время снова мотается назад.
Я тогда еще не родился, тела не вижу. Зато слышу музыку. Легкую, грустную и глубокую. Женский голос поет историю, словно пророчество, в него вплетаются другие голоса. Это история моей сестры.
Честно, Шеп. Мне там совсем не было противно.
Сестра в земле. У нее во рту лежит угощение (похоже на моти). Похоже, по традиции всем покойникам кладут в рот угощение, чтобы он ел его и не трогал живых.
Кстати, ты не знаешь, у какого народа это принято?
Она садится, открывает рот, роняя моти, и смотрит на меня, тихо напевая. Ей нравится вкусное угощение и место, где она лежит. Иногда она ходит в другие места и общается с умершими, они интересные и милые люди. Одно сестре совершенно не нравится - как она умерла.
Воспоминания сестры затерты, как в старой пленке. Я вижу ее ребенком, это симпатичная девочка с черными кудрявыми волосами, которые торчат всегда во все стороны. Раскиданные по полу игрушки, смех, много улыбок и радости. В тот вечер родителей не было дома и старший брат пришел, чтобы уложить ее спать. Она побежала к нему доверчиво, как всегда, взяла за руку. Я помню приглушенный свет ночника из-под закрытой двери ее спальни. Что-то пошло не так. Нарастающие плач и крики, дверь распахивается, она бежит, но падает, ее за ногу затаскивают обратно. Дверь с грохотом закрывается, отсекая воспоминание.
Перемотка времени. Брат старше, наглее, самоувереннее,он вполне доволен своей жизнью. Едет на машине с откидным верхом, обнимая за плечи красивую девушку. Они громко смеются над его шутками, кажется, пьяные. Песня нарастает, становится жестче. Больше мне ничего не показывают, лишь рассказывают. Девушка влюбилась в брата и сбежала из-под венца. Жених, любящий ее до безумия, его лицо перекошено от боли.
Стоп кадр. Разбитая машина.
Жених потерял сначала невесту, затем похоронил любимую женщину. Брата больше нет, мстить некому, но чувства сжирают его изнутри. Если бы она не ушла к другому, то была бы жива. Если бы не брат, соблазнивший её, она была бы с ним. Если бы мои родители воспитали брата по-другому, или же вообще не рождали его, он был бы счастлив с ней прямо сейчас.
И снова песня, что придет в дом чужак, перережет горло, но не тронет ребенка, потому что на нем печать неприкасаемого.
Я один знаю правду. Я должен все исправить.
Да, Шеп. Нихера мне не дали. Время закончилось.